РЕТРО-ПУТЕШЕВСТВИЯ
СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ: 1948 год
Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Это последняя статья номера Это последняя статья номера

Карело-финский дневник. Столица республики.







Очерки цикла известной советской писательницы Мариэтты Шагинян "Карело-финский дневник" печатались в "Литературной газете" 22 сентября 1948 года. Цикл вошел в книгу "По дорогам пятилетки".
    В Петрозаводск приезжаешь на заре. Я при- ехала на белой заре еще не погасшей ночи. Может быть, оттого, что еще мало знаю Север, впечатление было очень остро, очень ново: словно край света ("заря с зарей сходится"), и дальше некуда. Пронзительная ясность, свежесть, обилие открытого пространства, небо глядится в большую воду Онежского озера, большая вода глядится в небо, но не так, как на южных морях и озерах, из синевы в синеву, с теплой подмесью солнца, а бледно, очищенно от красок, словно ветер метлой подметал и эту высокую голубизну, где расчесаны белые, плотные стайки и кудерьки облаков, и это опалово-голубое озеро внизу с сизыми чайками на воде, тронутой, как гусиная рябь на коже от холода, гусиною рябью мелких волн. А ведь город Петрозаводск - столица Карело-Финской ССР - раскинутый с невероятной щедростью по холмистому, овражьему, изрытому берегу озера, кажется какой-то гигантской стройкой. Одна его часть - круглая площадь с широкими радиусами дорог - уже закончена, спланирована, заасфальтирована; крепкие старинные постройки - дворцы времен Екатерины, дом, где губернаторствовал поэт Державин, неизменные желтый и белый цвета русской архитектурной классики - вкраплены в железобетон, высоту и легкость больших советских зданий, только что отделанных к двадцатипятилетию республики (я была там в самый его канун). И эта комбинация старинного с новейшим кажется здесь органической и очень простой, словно, создавая ее, ни город, ни архитекторы и не задумывались "увязать целое", сделать ансамбль, а он сам сделался.
    Другая часть города, поближе к озеру, на первый взгляд представляется чем-то развороченным и не прибранным после войны - огромная ямина, вернее впадина, но тут, оказывается, стадион, обсаженный скудными деревьями; за ним - взлет черных каркасов, труб, путаница всевозможных проводов и мачт - промышленность и порт. Земля открыта, не замощена, не заасфальтирована; ветер носит тучи песку; вдоль берега ходят рыбачьи лодки; в воде видны колышки и всякие приспособления для рыбного лова, а тут же - корпуса заводских построек, сирена гудка. И опять это сочетание старинного рыбацкого поселка с быстро растущим промышленным центром принимается глазом как нечто очень естественное и необходимое.
    И, наконец, улицы, просто улицы, где жилые дома - это огромная деревня, именно деревня, с деревом, как главным спутником быта, солидные, без гвоздя, сто лет назад, а иные и больше, сколоченные из крепкого леса срубы одноэтажных домов, посеревшие от времени; и рядом с ними изящные, тоже деревянные, новые постройки, а вокруг садики, одинокие деревца, мостки тротуаров (тоже дерево) и бугристая, широкая, земляная, неровная улица, словно проселочная дорога. Весь город, раскиданный как попало, строившийся без плана, жестоко разрушенный во время войны, сейчас медленно восстанавливается, перепланировывается, и очертания того, чем будет Петрозаводск, уже начинают проступать сквозь сегодняшнюю его незавершенность.
    Тому, кто приехал сюда впервые, нельзя не заметить воздуха; легкие замечают этот воздух, сердце замечает, нос замечает, покуда, надышавшись, вы не скажете сами себе: а ведь тут курорт. В Москве иногда весною долетает до нас дыханье липы в цвету - чуть приторный, но приятный запах, сразу переносящий память в раннее детство; это очень редко в Москве: городской воздух глушит его. Но в Петрозаводске запах земли, травы и дерева стоит, не исчезая, вы берете тут первый урок глубокого дыхания, первый потому, что позднее, когда отправитесь в путешествие по самой стране, ее настоящим деревням, глубоко дышать станет важнейшей для вас функцией восприятия окружающего и, во всяком случае, не менее важной, чем охватывать его глазами, ловить его слухом: так замечателен и неповторим здешний воздух.
    Перед тем как тронуться в путешествие, мы зашли в деревянный домик, поднялись по деревянной лесенке - навестить наших "братьев писателей". Группа их только что вернулась из далекой поездки, вернее, странствия. Было по их лицам, сухим, красным, блестящим от солнца и ветра, по их волнению видно, что странствие не обычное. Они и пешком продирались через глухие леса, и на узкой лодчонке плыли из озера в озеро, перетаскивая ее волоком, и костры жгли, и с мишкой встретились, и даже царственного сохатого видели: он спокойно плыл со своей супругой по тому же безлюдному, безымянному лесному озеру, по которому скользила их лодка. При виде людей сохатый не испугался, только заплыл вперед, чтобы между его лосихой и людьми защитой было его тело. Путь этих смельчаков (в группе были карельские, финские и русские советские писатели: Антти Тимонен, Николай Яккола, Александр Гитович, Николай Клименко) лежал в самую глубь Калевальского района, в один из колхозов на севере республики. А целью поездки было проследить дорогу последнего исследователя района, прошедшего по следам знаменитого составителя карело-финского эпоса "Калевалы", Элиаса Леннрота, и, в свою очередь, пройти уже по его собственным следам, найти новых сказителей рун, записать эти руны.
    А главное - сравнить старую, страшную быль далекого времени, когда мужественный и трудолюбивый карельский народ в тягчайших условиях суровой своей глухомани, в бездорожье, в одиночестве, часто питаясь одной сосновой корой, прозябал на родной земле и складывал песни про мельницу-самомолку, волшебную "Сампо", которая принесет народу довольство и счастье... Сравнить ее, эту старую быль, с современной советской былью: с колхозами, где мелют муку десятки колхозных мельниц; со школами, где учатся внуки былых неграмотных сказительниц, а учительствуют дети их; с огородами, куда продвинулись мичуринские сорта овощей, ягод, яблок, неведомых здесь раньше; с тучными лугами, где бродят колхозные стада.
    Писатели, как говорится на нашем ведомственном языке, привезли действительно богатейший материал в подарок наступавшему юбилею республики. Привезли они и последнюю памятку ушедшей старины: дожившая свой век сосна, под которой много раз сиживал Элиас Леннрот и записывал руны, упала в этом году, - и писатели отломали себе на память по сухой ее веточке.
    Мне и поэту Гуттари предстояло тоже постранствовать по республике, но мы ехали не на север, а на запад. Наслушавшись рассказов о путешествии, я жадно развернула карту - какая она, республика? Вытянутое в длину, извилистое очертание; зеленое с голубым; зеленое - это леса и леса; голубое - это озера, множество озер. И жилки, множество жилок, как на хорошем куске уральской яшмы - это реки, речки, речушки...
    Нет выше наслаждения у человека, чем познавать еще не познанное, видеть еще не виденное, создавать еще не созданное, и нет, кажется, легче и лучше того короткого сна перед ранним вставанием, которым ты засыпаешь, зная, что завтра ехать!
    НА СНИМКАХ 1948 года из книги "Твой путь, Карелия. Фотолетопись": Петрозаводск, площадь им. Кирова. Митинг, посвященный 25-летию преобразования Карельской Трудовой Коммуны в Карельскую АССР. Таким был наш город в середине ХХ века

Мариэтта ШАГИНЯН



Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Это последняя статья номера Это последняя статья номера
© Редакция газеты "Карелия", 1998-2003