РЕТРО-ПУТЕШЕВСТВИЯ
СТРАНИЦЫ ИСТОРИИ: 1948 год
Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Это последняя статья номера Это последняя статья номера

От Онеги до Ладоги







Переход из бассейна Онежского озера в бассейн Ладожского очень интересен и очень резок; вы меняете один на другой два разных пейзажа, две разные архитектуры, хотя оставляете за собой не так уж много десятков километров. Не меняется только дорога, и о дороге, о большой советской культуре ее хочется прежде всего сказать доброе слово.
    Великое это дело, когда дорога разговаривает с путником, разговаривает не только двумя своими сторонами, которые она, как страницы книги, разрезает перед вами, разворачивая их направо и налево, но и своею собственной дорожной жизнью. Карельские дороги говорили с нами. Они аккуратно указывали нам пройденные километры. Они при въезде и выезде из каждой деревни называли нам эту деревню; они перед мостом через реку давали нам прочитать название этой реки; и мы читали раскрытую перед нами книгу с помощью "указательного пальчика" дороги, любовно водившего нас от строки к строке.
    Хорошо, если б культуру дороги этих карельских районов переняли и другие районы республики и чтоб привилась она у нас повсеместно. Невольно вспоминали мы чудесные шоссе Черниговщины, с их выхоленным придорожьем, скамейками, мозаикой, клумбами в местах остановки для путников, - какими были они до войны...
    Первый районный центр Пряжа, мимо которого мы проехали, прошел перед нами во всем своеобразии своей северной красоты. Он стоит между двумя озерами, в окаймлении зеленых перелесков, холмов и долин с малиновыми росссыпями иван-чая, цветущего здесь в середине лета с неистовой щедростью. Иван-чай буквально заливает поляны Карелии красным цветом. За Пряжей волнистая линия горизонта начала выравниваться, и мы спустились на необъятную, ровную и плоскую Олонецкую равнину, житницу Карело-Финской республики. Алый цвет уступил место желтому, надвинулись золотые хлебные поля. Урожай пшеницы здесь доходит до двадцати пяти центнеров с гектара. Пышно цветут в колхозах в июле ранние сорта картофеля (не забудем, что мы на щестьдесят второй параллели, а северная точка республики, можно сказать, в двух шагах от полюса).
    Житницей Олонецкая равнина стала при советской власти. Раньше тут было сплошное болото. Отступая в далекие времена из олонецкой низины, Ладожское озеро как бы оставило ей в наследство неусыхающую влагу. Несколько лет назад карельские большевики осушили это болото, и земля под ним оказалась необычайно плодородной.
    За городом Олонцом можно увидеть богатые колхозы этой равнины, они тянутся почти непрерывной цепью характерных карельских домов. Интересна их архитектура. Из потемневшего, сизо-серого дерева с частыми-частыми глазками маленьких окон, двухэтажные прямоугольные дома эти имеют свою особенность: почти к каждому дому с угла пристроен, тоже двухэтажный, сарай: внизу, в первом этаже, для скотины, наверху, во втором этаже, для телеги. Длинный, широкий и пологий навес, идущий снизу с земли наверх к воротам этого верхнего сарая, построен так, что по нему можно въехать на волах во второй этаж, оставить там телегу и свести вниз волов. Кажется, нигде, кроме Карелии, такого своеобразного устройства нет. И эти темно-серые суровые двухэтажные дома с обилием блесток-окон, с пологим въездом наверх удивительно связаны с суровым пейзажем вокруг, с темной каймой леса, с блестками бесчисленных озер.
    Колхозные дома лепятся по берегу реки Олонки и отражаются в прозрачных и необыкновенно чистых водах ее вместе с голубым небом и сизо-белыми плотными облаками с такой отчетливостью, что ты отличить не можешь отражение от реальности. И вдруг в голубых блестках окон такое же отражение и облаков и дерев... Олонка петляет вдоль берегов, вместе с нею петляют домики, а за ними расстилаются необъятные золотые просторы пшеницы, ржи, ячменя.
    Сколько скрыто в одном имени "Олонец", которое здесь по-северному произносят на "о" и с ударением на первом слоге...
    Север... Вы его чувствуете, как льдинку в шампанском, в холодной струйке ветра, пронизывающего жаркий июльский день. Север, исконный наш Север, с историческими названиями местечек, с памятниками эпохи Петра, остатками старых заводов, где плавили магнитный шлих, песок, добывавшийся со дна озер, и на Сари-Гора, и в Петрозаводске. Север в постоянном, приходящем вам неизменно в голову сходстве с Уралом, сибирскими колками: береза, хвоя, можжевельник, кустики вереска, гранит, затянутый бархатом мхов, и озера, озера, озера. А какая жизнь на этом Севере, какое могучее, животворное дыхание земли, - даже в субтропиках нет такой полноты земных запахов. Окунувшись в них, я поняла, что Петрозаводск не курорт, а город, что дышать в нем нечем по сравнению с воздухом районов. И мы стали различать запахи, составные части этого густого благовонного воздуха. Все в нем сплелось: клейкий и терпкий запах березового листа, любимый на Руси, воспетый еще Достоевским; смолистый дух сосны; пьянящая сладость клевера; бальзам скошенного сена; тонкое дыхание можжевельника, брусники, белого гриба, перегноя, древесины, -да нет, не передать его, можно лишь молча впитывать в себя его животворную, целительную силу.
    Передовой колхоз "Искра", передовой колхоз "Заря", силуэт деревянной электростанции (дерево всюду, и оно здесь добротнее камня!); мельница словно из сказки, и белый, опушенный мучной пылью богатырь, сидя на завалинке, следит за струйками ячменной муки, льющейся из отверстия; паром через речку, которым смело правит восьмилетняя белокурая девочка; цветущий опытный сад с кизюринскими яблоками, "десертной" рябиной, помидором, мичуринской смородиной и кудрявым старым дедом-карелом, заботливо ухаживающим за своим садом. Пытливо всматриваясь в нас, он расспрашивает о знаменитом мичуринце М.А. Лисавенко, чей сад (зональная опытная станция Горно-Алтайска) расположен за тысячи километров отсюда, высоко в горах, но тоже на суровом севере. Спросив адресок Лисавенко, он дрожащей, черной от земли рукой набрасывает его в смятый блокнот, чтоб послать незнакомому, но родному другу (все опытники-мичуринцы - родные друзья) письмо о своих работах и вопросы, множество вопросов о работе другого опытника. И опять двигается машина, летит лента дороги, меняются картины вокруг. Но глаз схватывает только картины, а под ними годы упорной большевистской борьбы, терпения, воспитания людей, одоления суровой природы.
    Сейчас в Олонецком районе (где кстати сказать, первым секретарем райкома партии работает женщина, образованный агроном тов. Чернецова) сорок семь школ, пять больниц со своими рентгеновскими кабинетами, восемнадцать сельских библиотек (одна городская) и свой национальный карело-финский театр республиканского значения.
    Машина набирает скорость, и вот уже чистые струи Олонки с опрокинутыми в них небом и домиками уходят в сторону: Олонецкая равнина отступает. Дорога снова вписывается в гористый рельеф, и мы несемся к синим, неописуемо прекрасным водам огромного Ладожского озера, сверкающего нам навстречу между красными стволами сосен.
    Столбик с дощечкой называет нам историческое имя: Видлица.
    Место, знакомое здесь каждому карелу, где за тридцать лет советской истории дважды был окружен и уничтожен враг. Надо скорее воздвигнуть здесь памятник, поставить мемориальную доску с изложением исторических событий. А пока тут еще следы войны, густая проволока опутывает своими колючками прибрежные кусты, и на песке можно еще найти медные патроны.

    НА СНИМКАХ 1948 года: Кондопога дала стране первые рулоны бумаги. Приладожский пейзаж. Пахота на Олонецкой равнине

Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Это последняя статья номера Это последняя статья номера
© Редакция газеты "Карелия", 1998-2003