Творчество
 
Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья

Неразгаданный шестидесятник

Сейчас поэзия заметно одрябла по форме, да и по содержанию, и редко наткнешься на упругую строфику, от которой ладонь, бьющая ребром, отскакивает, будто от хорошо накачанного велосипедного колеса, как в моем раннем стихотворении. Тугой звон футбольного мяча редко слышится даже в стихах совсем молодых. Давно перестали попадаться гумилевские образцы упругости, хотя бы чуть-чуть напоминающие его знаменитое:
    И на палубе бунт обнаружив,
    Из-за пояса рвет пистолет
    Так, что сыплется золото с кружев
    С розоватых брабантских манжет.
    У меня само сымпровизировалось при перепечатке: <Вот поэзия истинная - и на звон, и на цвет. Ах, как вкусно написано! Хоть куснуть мочи нет!>
    Сочность формы, увы, сейчас не считается обязательной, рифмы раскисают, разбалтываются, или вообще аннулируются, а когда стихотворцы снисходительно возвращаются к ним, чтобы показать что <могут и рифмовать>, то рифмы мстят своей насильcтвенной притянутостью за уши, указывая своей нескладностью и безладностью на почти полную потерю слуха. Но вот открываю однотомник <Отава> моего старинного, нестареющего друга Марата Тарасова и радуюсь:
    Как высверк стремени о стремя,
    В кипеньи стычек и невзгод
    Удар безвременья о время
    Какою искрою блеснет?
    Так безвременье высекало из поколения шестидесятников искры настоящей поэзии, потому что мы стали временем.
    Марат Тарасов был неотьемлемым и потихонечку отважным и стойким шестидесятником, которого в белокаменной не разгадали - в какой-то степени к его счастью, потому что это могло принести ему несчастия. Но не в нашей маленькой, да удаленькой белокаменной и не в родной ему Карелии, где его разгадали, но не выдали, а в Литинституте, где его могли подравнять под общий формат. Посмотрите, как умно, да и красиво была им предсказана собственная спасительная невыпячиваемость, как беременная женщина инстинктивно не выпячивает, а прикрывает руками дите в животе среди куда-то рвущейся толпы:
    Пускай в преддверьи новой эры
    жизнь округлится на сносях -
    не рвемся в лоно новой веры,
    лбы расшибая о косяк.
    Теряемся в предположеньях,
    и позывает нас опять,
    как на соленое рожениц,
    на сретенье и благодать.
    Он и до сих пор похож на луковку безгвоздевой церкви, которая упрямо тычет в небо <навершьем, будто бы перстом>. Вот он - сразу слиток и формы и содержания. Кузнец и ювелир в одном лице. Кстати, повезло ему, что он был преданным учеником Пастернака - особенно его книги <Земной простор>, опять-таки не напоказ, а сокровенно.
    Он еще в 56-м году написал:
    Кто же спорит, мир давно расколот,
    Но земля по-прежнему цела.
    У мира много расколотостей - и политических, и психологических, - но есть одна особенная - на профессионалов своего дела, о которых Межиров емко сказал <делатели ценностей - профессионалы>. Ведь именно на них и держатся все профессии. Но есть и такие, кто эти профессии дискредитирует своим иногда заносчивым дилетантизмом. Из дилетантов скромных получаются иногда великие читатели, а из заносчивых и читателей-то хороших никогда не выйдет.
    С Маратом Тарасовым непросто прогуливаться по Петрозаводску, и вообще где бы то ни было в Карелии - его все узнают, по-хорошему улыбаются. Но нередко и вцепляются в его рукав, просят помочь, знают, что он не откажет. Я был неоднократным свидетелем того, что уважение в Карелии он завоевал не только своими стихами, но и просветительской работой, воспитанием уважения к званию поэта. Раскроешь его книгу, лишь взглядом притронешься к строчкам, и они сразу начинают звенеть, мысленно скандироваться:
    Какой получаем подарок,
    Едва появившись на свет:
    И звоны ледышек подталых,
    И ливень, упавший на сквер...
    Пойми, избалованный смлада,
    Обидна задаренных роль.
    Ведь чем откровенней награда,
    Тем скрытней и тягостней боль.
    И что ты себе ни накаркай,
    Беду эту с тою сличи,
    Когда невозможность отдарка,
    Как призрак, предстанет в ночи.
    Я не раз бывал на малой родине Марата, моего старого литинститутского друга, в городке, соединяющем берега двух озер - Сандала и великого Онего-моря, как называлось оно в древних былинах. На противоположном берегу его, в Заонежье, жили знаменитые сказители и плакальщицы.
    Недавно Марат сказал мне: <Женя, ты помнишь, как лет 20 назад мы с тобой на утлой яхтенке через все бурное озеро плыли к месту захоронения Ирины Федосовой, которую Максим Горький назвал <великой народной поэтессой>? Но мы такие Иваны, не помнящие родства, что за несколько десятилетий утратили место ее упокоения. Лишь благодаря случайности мне тогда удалось найти невестку ее невестки, указавшей это место. А ее ведь при жизни нарасхват приглашали выступать то в салоны Петербурга, то на всероссийскую выставку в Нижнем. А за год до смерти слава ее раскатилась так широко, что ее пригласили выступить в Америке. А вот когда я обратился в Литературный фонд в Москве с просьбой выделить деньги на ее памятник, то один из членов правления, поэт из московской тусовки, возражая, сказал: <Но ведь она не была членом Союза писателей>. На что председатель правления Роберт Рождественский язвительно заметил: <Тогда еще не было Союза писателей. А вот Литфонд уже был, и образовали его некие Некрасов, Толстой и Достоевский. Уж они-то, знавшие ее плачи, изданные Барсовым, не поскупились бы на памятник-надгробие>. Помнишь, как мы с тобой у надгробия-стелы из шальского гранита выпили по глотку водки на помин ее души? Эту чисто русскую традицию выступления с былинами и плачами перед большим скоплением людей в горницах на свадьбах и похоронах ты, сам того не зная, подхватил и продолжаешь сейчас, выступая перед громадными аудиториями. Так что не задавайся, но и не сдавайся>.
    В нашей литинститутской среде тогда не было принято задаваться. Да и перед кем! В коридорах в начале 50-х годов читались стихи посильнее моих тогдашних. Одним из их авторов был Марат, являвшийся своеобразным магнитом для двух других петрозаводчан - Володи Морозова, Роберта Рождественского и, как мы шутили впоследствии, <примкнувшего к ним> ставропольца Владимира Гнеушева. Был там Владимир Соколов, захаживали уже окончившие институт Солоухин, Винокуров, Ваншенкин, появились исключенные за политику, но восстановленные Коржавин и Поженян. Участвовал в этих сходках и я, злостный исключенец сначала из 8 класса школы, а потом и из единственного в мире писательского института за защиту романа Дудинцева <Не хлебом единым>. Марат и тогда предлагал мне поехать в Карелию, подальше от <всевидящего глаза и от всеслышащих ушей>. Но я как будто инстинктивно приберегал его приглашение до того самого случая, когда через много лет жизнь нанесла мне еще один удар. От меня ушла любимая женщина, и я остался совсем один, как в наказание за то, что сам оставил перед этим другую любимую и безупречно верную женщину. Тут-то Марат и повторил свое приглашение, в первый раз увидев меня совершенно подавленным, потерянным, когда даже стихи не могли помочь. Все остальное, что произошло в Петрозаводске, описано в первой главе моего романа <Не умирай прежде смерти>. Я думал, что никогда уже не смогу никого полюбить, а оказалось, смог. Я живу с Машей, тогда встреченной мной в Карелии, уже 23 года, у нас двое детей, и если бы не ее помощь, то не было бы ни меня, ни моей первой антологии <Строфы века>, ни новой <В начале было слово>. Она всегда была первым читателем и вычитывателем всех моих статей и стихов, а Марат с той поры стал для меня чем-то вроде близкого родственника. Так что это первый и единственный случай литературной семейственности.
    В свое время Михаил Светлов писал о тогда еще совсем молодом моем друге: <Марат Тарасов талантлив. Доказать это нетрудно. Бывает, что, относясь хорошо к человеку, не желая его обидеть, стремишься быть к нему снисходительным и гуманным и, обливаясь потом, тащишь в гору то, что должно оставаться в долине. Доказываешь недоказуемое. Должен признаться, что и я иногда этим грешил. С Тарасовым это делать не нужно. На каждом шагу в его книге <Малая пристань> попадаются отличные строфы>.
    Не случайно теперь Марата Тарасова называют - и вполне заслуженно - в Петрозаводске <наш карельский классик> и русские, и карелы, и вепсы, потому что он идеально умеет обьединять людей разных национальностей, судеб и стилей, ибо он классик прежде всего по характеру своего отношения к другим своим товарищам-писателям. А вот этого нам сейчас так остро не хватает среди тусовочных лязгающих друг на друга зубами собратьев по перу и в то же время льстиво ходящих к начальству и выдающих только самих себя за <истинных патриотов>. А я однажды видел своими глазами, как Марат Тарасов бесстрашно отстаивал перед одним из крупнейших деятелей республики духовно-воспитательную приоритетность литературы и необходимость ее поддержки в любой ситуации. И хотя его собеседник совершенно искренне ссылался на недостаток бюджетных средств, но потом все-таки вздохнул и, улыбнувшись, сказал: <Да, ладно, убедил. Молодец, Марат Васильевич. Так с нами и надо!> и с уважением пожал ему руку.
    А еще я никогда не забуду о том, что после прогремевшей на всю страну межнациональной драки в Кондопоге, двух смертей, избиений и пожара в кафе Тарасов настоял, чтобы я выступил прежде всего именно там: <Ведь поэзия для того и существует, чтобы люди не опускались до ненависти... Ты же сам писал: <Но если сотня, воя оголтело, кого-то бьет - пусть даже и за дело, сто первым я не буду никогда!>. Я ему тоже, кажется, ответил: <Да, ладно, убедил...>.

Евгений ЕВТУШЕНКО



Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья
© Редакция газеты "Карелия", 1998-2009