Память
 
Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья

Уходя из Афгана, мы вытерли ноги... и забрали домой войну

15 февраля – день памяти россиян, исполнявших служебный долг за пределами Отечества
    «По ком звонит колокол?»
    Когда за офицерским столом поднимают третий тост, память возвращает меня, по раннеафганскому прошлому переводчика дари, в Кандагарское ущелье 26 октября 1988 года... Плачет на подножке медицинской «таблетки» мальчишка-солдат в синей разорванной майке – более напуган, чем ранен. Его терпеливо успокаивает «охотничьей» сигаретой здоровущий прапорщик-фельдшер. Отчаявшись, он бьет парнишку ногой под коленку, сначала одну, потом другую: «Видишь, ноги действуют... Покажи, куда попало? Значит, и руки целы». Прапорщик сгибает руку в локте, подносит под нос всхлипывающего «интернационалиста»: «А это что?» В ответ ухмылка и снова гримаса. «А вот он уже не увидит. Дошло?» Он – это тот, кто лежит у заднего моста. Между ним и колесом – разбитое ветровое стекло с сохранившейся наклейкой: стюардесса в белых перчатках и нежном шарфике приглашает в полет. Под окровавленный брезент? Фантасмагория: по «шарфику» разбросаны слипшиеся вихры...
    Свой третий тост я поднимаю в память о том, под брезентом...
    В конце 1988 года командование 40-й армии получило приказ подготовить мартиролог подходившей к концу войны. Срок исполнения, как всегда, вчера. Были подняты все имевшиеся в штабах архивы. Надрывались телефоны прямой связи с Москвой и Ташкентом – штабом Туркестанского округа. Кадровики и мобисты, военкоматчики и медики, порой забыв о субординации, безбожно материли друг друга. Через неделю список безвозвратных и санитарных (раненые) потерь с увесистым приложением донесений, запросов, материалов расследований со строгим грифом секретности был вложен в папку командарма Бориса Громова для доклада старшему шурави – руководителю оперативной группы Минобороны СССР генералу армии Валентину Варенникову. А затем грянула сенсация: на первой и едва ли не единственной пресс-конференции для аккредитованных в Кабуле иностранных журналистов главный политработник из группы Варенникова – генерал Лев Серебров – открыто назвал потери: 13650. Во-первых, чтобы уточнить становившиеся все «официальнее» сведения о «загубленных десятках тысяч». Во-вторых, чтобы мобилизовать командиров на бескровный вывод войск: и так вон сколько потеряли. Подтверждая, что и раньше за погибших никого не гладили по голове, замечу, что последнее возымело надлежащий эффект. Выход-то был почти без потерь. Свидетельствую как офицер, имевший отношение к непростой переговорной страде со многими бандглаварями по западному маршруту вывода войск. Был ли тот список окончательным? Нет, конечно. До 15 февраля оставалось еще месяца три. Не было полной ясности с уволившимися в запас и умершими уже в гражданских больницах. Позже назвали и число пропавших без вести, пленных: 333.
    Доскажем историю до конца...
    Так, с афганской темы был снят гриф секретности. О войне стали говорить открыто, без дурацких эвфемизмов типа «организация учебных боев в условиях, приближенных к реальным» и едва ли не посмертных награждений «передовиков всеармейского соцсоревнования». Пришлось перестраиваться и телевизионным «сказочникам поневоле».
    Завершение войны пришлось на период мазохистских саморазоб-лачений, а то и подлости. Откуда у солдат, назавтра уходивших брать караваны, оказывались не только цэрэушные версии «Красной Звезды», но и вполне отечественные листовки на тему: бери шинель, пошли домой? Мол, доберешься до Москвы, заходи или звони – поможем. А под листовками стояли подписи ох каких известных тогдашних политиков. Заметим, что пресс-продукция такого рода, как правило, товарищам не передавалась и сжигалась в одной куче на месте, чаще без вмешательства кого следует. Потом те же сострадальцы взяли чистый лист и дотошно заполнили одну сторону. Обратную. Так и осталось: мародерство, дезертирство да дедовщина.
    Прочтя а, допишем и б. Сколько в памяти случаев, когда командиры без всяких инструкций устраивали шмон вернувшимся из рейда солдатам. Вспоминая, откуда в кармане у хлопца взялись часы, доскажем историю до конца. Где старшина, где ротный выводили парня перед строем на импровизированный плац. Затем обладателя «боевого трофея» посылали за пудовым валуном. Причем не всегда в ближайший овраг. Не дав времени на перекур, пацана гнали за такой же второй каменюкой, а потом заставляли положить часики на один валун и прихлопнуть другим. Безразличных к зрелищу оставалось, поверьте, немного...
    Были и дезертиры. Но не забудем и о ташкентской пересылке. Ее тоже нередко осаждали беглецы из других гарнизонов. Просили направить на войну. Один такой «фокусник Копперфильд» умудрился добраться до другой пересылки – кабульской, где и сдался ошалевшей армейской Фемиде, предъявив даже не военный билет, а свидетельство приписника и справку об окончании курсов по служебному собаководству. «Шел мальчишке в ту пору восемнадцатый год», и до призыва оставалось еще, как минимум, шесть месяцев. Первым обратным АНом парня вернули домой.
    А что до дедовщины, то и здесь из песни слов не выкинешь: практически никто из последнего афганского призыва на боевые не ходил. Деды не пускали. Вплоть до того, что строили не в меру ретивых лейтенантов.
    На фоне первых перестроечных съездов звучала и такая хлесткая тема: мол, били по своим... Многие бывшие афганцы помнят, как в 1987-м вертолетчик, кстати, сын известного военачальника, в суматохе боя дал залп по своим же десантникам. Потом пытался застрелиться. Вернули в Союз. Списан и спился. Было. Было и другое. В ходе одного из самых кровопролитных боев за всю историю афганской войны – в ноябре 1988-го близ Кишкинахуда, провинция Гильменд, – командир взвода лейтенант Гончар, санинструктор рядовой Абдурахманов и рядовой Семашко свыше трех часов доставали из самого пекла погибший экипаж танка... Стоит в памяти доклад поседевшего и уже принявшего на грудь лейтенанта: «Взорвалась боеукладка... плащ-палатка не понадобилась... взяли один автомат». За 10 лет Афгана было создано действительно боевое объединение – 40-я армия. Уже на выводе войск западные ооновские наблюдатели дотошно фотографировали солдатские навороты на уходивших в Союз боевых машинах. Не этой ли армии так не хватило нам в дальнейшем? Прощаясь уже в Кушке в апрельскую ночь 1989-го со своей 5-й гвардейской дивизией, я, наверное, сильно насторожил бдительного часового-неафганца, охранявшего дивизионное знамя. В гулкой тишине пустого штаба уже с чемоданом в руках я подошел вплотную к стеклянному футляру со знаменем, преклонил колено, поднялся, отдал честь...
    «А глаза почему-то слезятся...»
    15 февраля 1989 года мне довелось участвовать в эвакуации наблюдательного поста ООН из примыкающего к советской Кушке афганского местечка Турагунди. В обязанности ооновцев входило официально удостоверить прекращение статуса пребывания иностранных войск по западному маршруту их вывода. Туркменская Кушка в отличие от узбекского Термеза, куда выходили основные силы 40-й армии во главе с командармом Борисом Громовым, символом завершения афганской кампании поэтому и не стала.
    Накануне вечером ооновцы попросили главного по западному маршруту – замкомандарма-40 генерала Николая Пищева – усилить охрану наблюдательного поста. На что генерал насупленно бросил: «Трусите, что ли? Вон, смотрите, ближайшая колонна метрах в 500» (на самом деле в километре с гаком). Потом, слегка подобрев, кивнул в мою сторону: «С вами целый майор. Чем не охрана? Давайте…»
    Стрельба, действительно, не смолкала до утра. Скорее всего, так шурави прощались с Афганом, а не моджахеды с шурави.
    …Где-то в 9.20 – 9.30 мимо последнего на маршруте ооновского поста прогромыхал тягач технического замыкания нашей последней колонны. В отличие от головных с транспарантами типа «Встречай, Отчизна, сыновей!» и «Я вернулся, мама!» последнюю машину украшала самодеятельная надпись: «Ленинград – Всеволожск». Наверное, оттуда призывался последний рядовой шурави, покинувший Афган через речку Кушку. Афганские охранники – человек семь – лениво подтянулись к посту часам к девяти. Причем почти сразу после выхода нашей последней машины стали весьма настойчиво добиваться от меня прощального бакшиша в виде автомата АКСУ. Так на афганском берегу 50-метровой речки Кушки за непроглядной снежной пеленой помимо самих афганцев остались трое «лишних»: двое ооновцев и я. Возникла тишина, надо сказать, жутковатая. Неужели в круговерти последних забот о нас просто забыли?
    Ан нет: где-то в 9.50 со стороны границы из-за снежного занавеса вынырнули две машины: «уазик» и за ним полупустой «Урал».
    Последнее тогдашнее впечатление об Афгане: сухой пожилой пограничник, закутавшийся в старорежимную английскую шинель. На мое «Худо хафез! Прощай, Афганистан!» он нехотя взглянул из-под фуражки с широким зеленым околышем. Метров 50 до пограничного оцепления мы с ооновцами шли пешком. Впереди за снежной пеленой проступали контуры волнующейся толпы – человек полтораста. Наши пограничники, взявшись за руки, пытались ее сдержать. Куда там! Когда до них оставалось уже метров пятнадцать, группа мужиков в камуфлированной форме прорвалась нам навстречу. Оттеснив меня от ооновцев, они наперебой спрашивали: «Ты, что, последний?» Пожал плечами: «Наверное». Оказалось, это ребята из днепропетровского клуба воинов-интернационалистов. Кто-то из них в декабре 1979-го первым входил в Афганистан. Им очень хотелось за час до завершения вывода еще раз «зайти за ленточку» хотя бы на метр, чтобы потом вместе с последним афганцем вернуться в Кушку. Не разрешили...
    Диссонансом на фоне этой нервной, спонтанной и искренней церемонии прозвучали настойчивые расспросы траурного вида женщин: «А что, обозов не будет?» Кем-то был пущен слух, что здоровых выведут через Термез, а раненых и больных повезут через «незаметную» Кушку. Около сорока женщин приехали из разных мест Союза – а вдруг врет похоронка и живы сын, муж или брат. И сегодня стоит перед взором очаровательная молодая женщина в дорогой шубе и с шизофреническим блеском в глазах: «Вы из Красного Креста? (По-видимому, аналогия с ооновцами.) Мне-то скажите правду, когда повезут уродов?» На ее ресницах вместе со снежинками таяла последняя надежда человеческая.
    А дальше самая ответственная фраза, которую довелось переводить за свою переводческую судьбу. На обращенный к ооновцам вопрос о завершении вывода войск канадский наблюдатель ответил сухо: «The best of my knowledge, on the Western axis of Afghanistan no Soviet troops remained» («Насколько мне известно, по западной оси вывода войск из Афганистана советских войск не осталось»). Раньше и потом мне доводилось переводить многих известных лиц, в том числе Клинтона, принцессу Диану, Наджибуллу, Цзян Цзэминя, Менгисту… Но эту фразу я осилил, кажется, на третьем выдохе. Горло встало комом. На часах, на календаре было 10.20 15 февраля 1989 года.
    (Из книги «Судьба офицера: от Кабула до Сараево. Публицистика. Проза. Поэзия»)

Борис ПОДОПРИГОРА,литератор, в 1988–1989 годах офицер взаимодействия с военными наблюдателями ООН ограниченного контингента советских войск в Афганистане



Предыдущая статья Предыдущая статья Содержание номера Следующая статья Следующая статья
© Редакция газеты "Карелия", 1998-2011